Около кино

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Около кино » Политика » Большая мировая политика


Большая мировая политика

Сообщений 281 страница 300 из 300

1

http://s6.uploads.ru/t/M7RyT.jpg

281

Очень справедливо. Но в целом всё это по принципу: кто дает, от того и требуют. Это как некоторые родственники. Что-то сделал, а потом начинаются претензии, требования и т.д., и отказать неприятно, и делать нельзя, а то совсем на шею сядут.

282

«Новая Ялта», или почему глобальный монополизм США должен быть разрушен

Приглашение «пятёрки» Совбеза ООН к обмену мнениями - уникальная возможность восстановить пространство диалога

Дмитрий Евстафьев, политолог, профессор НИУ ВШЭ, кандидат политических наук
06 февраля 2020, 06:11

Идея российского президента провести саммит пяти постоянных членов Совета безопасности ООН получила безоговорочную поддержку лидеров КНР и Франции. И даже с учётом молчания Дональда Трампа такое предложение уже можно считать значимым международным фактором, отражающим общий вектор глобальной конкуренции: современный мир становится пространством соперничества стран, обладающих устойчивым национальным политическим и экономическим суверенитетом, опирающимся на высокий уровень социальной связности и устойчивости общества.

Многополярность как лекарство от иллюзий
Первоначально многополярный мир прежде всего мыслился как мир военно-политической многополярности, в котором несколько стран, пользуясь ослабеванием силового потенциала США, выходят с ними на сравнимые военно-силовые возможности в региональном и на трансрегиональном уровне. Трансформация военно-силового аспекта в экономический представлялась туманно, но считалось, что ослабевание глобальной роли США будет происходить постепенно, а конкурирующие с ними центры экономического влияния смогут не выходить за пределы системы взаимозависимости, которая к началу 2000-х годов приобрела ярко выраженный финансово-инвестиционный характер.

На деле формирующийся многополярный мир выглядит более динамичной конструкцией. С одной стороны, военная сила не является решающим компонентом конкуренции, концентрирующейся в основном вокруг инвестиционных ресурсов и, в несколько меньшей степени - вокруг расчётов по торговым операциям. С другой, именно способность к политически и экономически эффективному применению военной силы становится определяющим фактором способности государства или коалиции государств формировать вокруг себя пространство, где действуют предсказуемые правила игры.

Но сейчас система международных отношений не является в полной мере многополярной и несёт в себе значительный отпечаток монополярного мира, пока сохраняется доминирование США в глобальном проецировании силы. Не говоря уже о том, что в системе международных отношений возникают пространства хаотизации как отраслевого, так и регионального характера (например, вопросы торговой конкуренции и в целом ситуация на Среднем Востоке).

Иными словами, многополярный мир является миром конкуренции суверенитетов и национальных моделей развития. Причём этот мир системно противоположен миру глобализации, основанному на модели постепенного, но постоянного размывания национального суверенитета. И уже очевидно, что США пытаются перехватить процесс формирования многополярности и заменить его управляемым хаосом. Этот вектор американской политики, вероятно, можно считать неким бипартийным консенсусом.

Напомним, что технологии управляемого хаоса начали применяться ещё при Бараке Обаме - хотя и со значительными вкраплениями классического глобализма в виде опоры на сетевые структуры - для разрушения национальных суверенитетов и постановки под контроль инвестиционных ресурсов. Причём главный риск данной модели заключался в неизбежности переноса процессов хаотизации и сетевизации в социально-политическое пространство самих США. Именно при Трампе политика внешней хаотизации приобрела максимально откровенные формы.

Наиболее эффективным инструментом размягчения, а при определённых условиях и разрушения внутреннего суверенитета потенциальных противников стали социально-политические манипуляции и максимальное расширение потенциальных противоречий между обществом и элитой, формирование многовекторных социальных расколов. Выступление Дональда Трампа в Давосе показало отсутствие у США пределов хаотизации внешнего пространства и фактический отказ от обязательств по конструированию стабильности. Это означает, что США не имеют «красных линий» в вопросах социальной дестабилизации и не обязуются восстанавливать и превращать в успешного союзника разгромленного потенциального противника.

Идеология устойчивого патриотизма
В Послании Федеральному Собранию Владимир Путин констатировал достижение Россией высокого уровня внешней военно-силовой защищённости и относительной устойчивости макроэкономической составляющей российской экономики, выдержавшей крайне жесткое санкционное давление (и даже с элементами военно-силового воздействия кибер-силовыми средствами) без перехода в мобилизационный режим и сохраняя положительные темпы экономического роста.

Последние пять лет политического противостояния России с «коллективным Западом» выявили, что способность российской элиты противостоять внешнему давлению оказалась существенно выше, чем предполагалась в начале периода прямой политической конфронтации. Но одновременно стало понятно, что главным риском для внутреннего развития является утрата взаимопонимания и взаимного доверия между элитой и обществом, нарастание социального разрыва.

А это именно те болевые точки, которые используются США в борьбе с враждебными или даже потенциально враждебными игроками в системе международных отношений.

Долгосрочные политические и экономические последствия президентского послания ФС станут ясны, когда (и если) оно будет подкреплено соответствующими организационными решениями и структурными изменениями. Но уже сейчас медийный импульс и принятые по горячим следам организационно-политические решения стали реальным политическим фактором для нового, посткрымского, консенсуса в обществе - более выигрышного для управления страной формата, способного стать инструментом обеспечения политической устойчивости до 2024 года. Идеология «социально устойчивого патриотизма» может стать не только основой для развития страны на среднесрочную перспективу, но и инструментом усиления внешнего влияния России. С таких позиций внутри страны Кремлю будет существенно легче вести диалог с конкурентами и партнёрами.

В любом случае послание ФС уже стало инструментом перестройки политического спектра в России, существенно расширив опору власти, формируя то, что Владимир Путин назвал «патриотическим большинством», причём не только применительно к Государственной Думе, но и к обществу в целом.

Из того же арсенала средств и анонсирование формализованного в Конституции нового, существенно более глубокого этапа национализации элиты, ставшего ответом на антиэлитные настроения в российском обществе, усиливавшие в последние полтора года традиционные для постсоветской России социальные разломы.

Цена «молекулы свободы»
Надо отметить, что активное обсуждение инициативы российского президента, предложившего провести саммит постоянных членов Совбеза ООН, фиксирует не только состояние геополитической неопределённости, характерной для глобальной системы в целом, но и неуверенность лидеров крупнейших стран мира относительно перспектив своих государств и своих личных перспектив в быстро меняющемся мире. Именно поэтому в январе 2020 года к предложению Владимира Путина мировые лидеры отнеслись с существенно большим вниманием, нежели раньше. Диалог, выходящий за узкие рамки тусовок «коллективного Запада», становится осознанной потребностью для глобально значимых геополитических игроков. Попробуем сформулировать «кластеры» этих страхов и интересов.

Европейские страны, с лидирующей позицией Франции, президент которой Эмманюэля Макрон смог эффектно перехватить у Ангелы Меркель инициативу в отстаивании интересов Европы в новом мире, опасаются, что продолжение политической линии Дональда Трампа - даже если это будет «трампизм без Трампа» - приведёт к превращению «атлантической солидарности» в удобную для США формулу выкачивания из европейских союзников инвестиционных ресурсов - через покупку американских «молекул свободы» или повышение расходов на оборону.

Странам «старой Европы» нужен и буфер против ставшего крайне для них затратным агрессивного доминирования США. Необходим также и инструмент ограничения растущего политического влияния младоевропейцев, главным образом - Польши.

Уже не остаётся сомнений, что позиции наднациональных европейских структур направлены на противодействие восстановлению элементов суверенитета стран Европы как во внешней, так и во внутренней политике. А попытка лидерства Франции объясняется во многом тем, что Париж оказался в числе наиболее проигравших от делегирования суверенитета брюссельской бюрократии. При этом позиция Германии, получившей куда больше от «европейской наднациональности», остаётся неопределённой. Но это явно связано с «переходным» состоянием германской элиты, и здесь возможны подвижки, хотя формат глобального диалога на нынешнем этапе для Берлина вряд ли приемлем. При этом нельзя не понимать, что участие в предложенном Владимиром Путиным диалоге становится инструментом борьбы за лидерство в современной Европе.

В свою очередь Китай уже убедился, что базовая идея о выходе на равное с США влияние в мире через экономические механизмы не сработала, а взаимозависимость с американской экономикой в перспективе станет инструментом давления на Китай. Впрочем, компромисс, продавленный США в торговой войне, нельзя назвать стратегическим проигрышем Китая, но он им может стать, если не будет найдено противоядие агрессивному использованию США возможностей влияния на китайскую финансовую систему.

Китайская элита, вне зависимости от степени своей прозападности, сориентирована на то, чтобы выиграть время для реструктуризации имеющихся ресурсов, практического запуска проекта «Великий шёлковый путь» и укрепления внутреннего рынка. Так что КНР, можно сказать, критически нуждается в глобальном диалоге как инструменте «связывания рук» Соединённым Штатам. Хотя Пекин и не заинтересован в формировании какого-то нового миропорядка, его интересует некая передышка на 7-10 лет, не особенно похожая на политическую капитуляцию.

И ещё. Растущие экономические и политические центры силы (к ним можно отнести Индию, Египет, Аргентину, Индонезия и ряд других стран) на примере ситуации вокруг Ирана, надо полагать, окончательно убедились в недостаточности возможностей реализовывать свои экономические интересы в условиях ограниченности доступа к инвестиционным ресурсам. Однако пример Ирана убеждает ещё и в том, что недостаточность военно-силовых инструментов играет крайне негативную роль для экономического развития, лишая страны возможности формировать вокруг себя защищённое геоэкономическое пространство с предсказуемыми правилами доступа к финансовым ресурсам. Показательно, что после обострения ситуации на Среднем Востоке Индия и Египет оперативно нашли возможность для демонстрации силы. Но проекции силы недостаточно, также нужны определённые институциональные механизмы ограничения активности крупнейших военных держав в зонах экономических интересов стран, скажем так, регионального масштаба. Вот почему и они крайне заинтересованы в соответствующем диалоге, даже с учётом того, что они не будут претендовать на первостепенные роли - расчёт на возможность балансировать между интересами ведущих мировых держав.

Но США сейчас не до диалога, они менее чем когда-либо заинтересованы в том, чтобы говорить о глобальных правилах игры. Более того, США сейчас более чем когда бы то ни было готовы действовать в состоянии политической изоляции и для США станет угрозой формирование в каком-либо регионе некоей коалиции в пользу сбалансированного мирового порядка. Тем более для США станет опасным формирование таких «коалиций стабильности» в нескольких важных регионах.

Вашингтон при всей своей внешнеполитической агрессивности последних лет пока ещё не может действовать совсем в одиночку. Таким образом, несмотря на всю обострённость мировых проблем, определённые условия для инициирования диалога складываются.

Правила игры как процесс
Позитивным фактором сегодняшнего дня является то, что риск срыва глобальной экономики в среднесрочный по продолжительности кризис осознается всеми крупными игроками, включая США. При этом Вашингтон активно использует угрозу эскалации политико-экономической конфронтации гибридного типа для выдавливания уступок из оппонентов. Но гарантированных рычагов управления этой эскалацией у США нет. Дискуссия вокруг программных предложений президента Путина в частности показала стремление значимых глобальных игроков оттянуть начало кризиса, переведя его в управляемое русло за счёт выработки единых правил игры на переходе к многополярному миру. И так называемая «новая Ялта» уже не выглядит полностью безнадёжным вариантом, хотя она вряд ли станет универсальным и долгосрочным инструментом решения возникающих проблем.

Дело в том, что глобальные игроки, представляющие «коллективный Запад», ещё не готовы принять новую систему отношений. В частности, признать за Россией не только право на влияние, но и право вето на решения и действия, затрагивающие её жизненно важные интересы. Именно этот момент для Запада наиболее болезненный, поскольку требует окончательного расставания с парадигмами прошлого.

Тем не менее отношение лидеров крупнейших государств мира к предстоящему «переходному периоду» отличается существенно большей зрелостью, нежели 5-7 лет назад, когда разговоры о «новой Ялте» считались признаком глубокой наивности. Но времена изменились, и сегодня приглашение государств-членов Совбеза ООН к обмену мнениями - уникальная возможность восстановить пространство диалога, которое практически полностью исчезло в мировой политике и последовательно разрушалось в пространстве мировой экономики.

283

Семен Уралов написал(а):

Союзные евразийские наблюдения

"Талибан 2.0" и проблески нового миропорядка

Соглашение между США и Талибаном это первые ласточки мироустройства 21 века.
Все кризисы и гражданские войны так или иначе связаны с неадекватностью национальных границ, начерченных после 2й мировой войны.
Афганистан - один из примеров такой неадекватности. Это лоскутное государство, регионы которого тяготеют к Ирану, Узбекистану, Пакистану и Таджикистану. В результате ни у одного из народов несчастной страны так и не появилось политического проекта, способного объединить республику в рамках границ, зафиксированых в ООН.
То, что США готовы к переговорам с Талибаном - одновременно хорошо и плохо для России. Хорошо - потому как текущий миропорядок рушится руками глобального гегемона. Следовательно, надо быть готовыми играть на подборе, когда процесс расползания национальных границ войдёт в острую фазу.
Плохой - потому что после краха проекта "ИГИЛ", который должен был поджечь весь Ближний Восток, в США могут начать инвестировать в проект "Талибан 2.0", чтобы создать нам и китайцам проблемы в Средней и Центральной Азии.
Риски серьезные на фоне высокой популярности идей радикального политического исламизма в республиках ЕАЭС, ОДКБ и Узбекистане.
Таджикская, узбекская и киргизская диаспоры в России при разворачивании проекта "Талибан 2.0" превращаются в источник потенциальных угроз. Безвизовый режим + бардак с производством местных паспортов = ежедневные риски и перенапряжение спецслужб.
Поэтому надо ускорять процесс самоопределения трудовых мигрантов из этих регионов: упрощать процедуру тем, кто хочет остаться в России, став гражданином и усложнять всем остальным.

https://www.facebook.com/permalink.php? … 4306687064

284

Дмитрий Евстафьев написал(а):

Главная проблема всех рассуждений о возможности "раздела территорий" в контексте ситуации в Идлибе (типа, Идлиб - туркам) в том, что люди не смотрят на карту. И не очень знают историю, но это - ладно. Главное - карта.

Подобный размен и формирование нового, вернее, новых политических  пространств на месте Сирии, Ирака и Ливана (когда Сирия превращалась бы в Большой Левант, многонациональное и во многом христианское государство/конфедерацию) возможен. Во всяком случае, я считаю это "рабочим вариантом".

Беда в том, что он возможен где угодно, но только не в Идлибе. Посмотрите на карту и на линии коммуникаций.

"Отдать Идлиб" Эрдогану, это значит, не просто сохранить не нарыв, а уже откровенный гнойник исламского радикализма. Который создаст угрозу не Сирии (её просто не будет), - нам.

Отдать Идлиб, это даже не отдать ещё Алеппо (в чем прав С. А. Богдасаров) и доступ к водным ресурсам. Это ещё и отдать большую часть Латакии.

Угу, с Тартусом. А, вы, коллеги, думали старик Эрдоган просто так начал рассуждать, что он не против нашей базы?

Так, что, вот, такие загогулины у нас.

Не торопимся. Ибо короновирус, - не тётка, а дядька. А Байден и Блумберг не братья, а однофамильцы.

https://www.facebook.com/10000216598872 … 555234717/

285

Постглобальная экономика на фоне коронавируса

Свернутый текст

Дмитрий Евстафьев

Было бы ошибкой сводить все происходящее в глобальной экономике только к влиянию факторов последнего времени, в частности — пандемии коронавируса и попыток обозначить новые параметры игры на глобальном валютном и энергетическом рынке. Равно как ошибкой будет недооценивать это влияние, в особенности в том, что касается среднесрочных последствий пандемии и мер, спланированно или инстинктивно принимавшихся для противодействия ей.

Последнее особенно важно, ибо ситуация форс-мажора позволила целому ряду стран, прежде всего США, Китаю и некоторым, но далеко не всем странам ЕС, выйти за рамки рутинного регулирования экономических и политических процессов.

Крайне показательным было задействование президентом США Дональдом Трампом Закона о военном производстве от 1950 года, существенно расширяющего полномочия федеральных властей в отношении бизнеса, прямо или косвенно задействованного в производстве товаров, связанных с безопасностью страны. Ситуация вокруг коронавируса дала возможность Трампу прямо использовать административный механизм выхода из политического кризиса, оказавшегося неразрешимым в рамках классического для США взаимодействия институтов. Но эффект подобного выхода за рамки политической «обыденности» может быть существенно более долгосрочным.

Коронавирус выступает в качестве не столько катализатора, сколько фокуса глобальных трансформаций. Катализатором скорее стал вопрос о перестройке мирового рынка углеводородов, перешедшего в результате решения России, носившего в том числе политический характер, из эволюционного и предсказуемого режима в форсированный и малопредсказуемый. Что доказало реально колоссальный «вес» глобальной углеводородной индустрии как главного источника рентного капитала и инвестиционных ресурсов. Но коронавирус стал фокусом для практического преломления всех основных социально-экономических тенденций позднеглобального мира, инструментом легализации накопленной потребности в изменениях.

Определяющим фактором трансформаций стало время, резко «сжавшееся» по сравнению с периодом зрелой глобализации, в особенности в том, что касается способности тех или иных структур, в том числе надгосударственных, к принятию кризисных политических решений. Вероятно, сжавшийся темп времени будет долгосрочной частью новой геоэкономической реальности. 

Позднеглобальный мир созрел к использованию радикальных средств выхода из системы противоречий, сложившейся перед началом пандемии. Система противоречий характеризовалась сосуществованием двух параллельных тенденций: с одной стороны, мы наблюдали попытки усиления влияния национальных государств в противовес различным транснациональным структурам на фоне полной стагнации наднациональных (глобальных и региональных) политических и экономических институтов. С другой стороны, очевидной становилась невозможность развития в национальных рамках, сформулированных и сформированных, иногда силовым путем, после 1991 года и не только в постсоветской Евразии. Накануне начала эпидемии коронавируса в мире не осталось ни одного относительно самодостаточного в экономическом плане государства, не исключая США и Китая, имевших, несмотря на статус доминирующих игроков в глобальной экономике, большое число политически и социально значимых уязвимостей.

Россия, обладая потенциалом самодостаточности в социальных аспектах развития, а также активно прорабатывая возможности инвестиционной самодостаточности, не обладала подобным потенциалом ни по одному из важнейших направлений экономического и технологического развития, что и показали события 2018–2019 годов, связанные с введением США новых волн санкций в отношении нашей страны.

Думается, что на уровне среднесрочных тенденций мы вряд ли столкнемся с последствиями пандемии коронавируса в чистом виде. Исключение будет составлять болезненная трансформация социальных институтов, в том числе связанных с глобальными системными связями, что может оказаться крайне болезненным и экономически, поскольку целый ряд таких институтов был плотно встроен в экономические системы не только отдельных стран, но целых макрорегионов.

Туризм, профессиональный («зрительский» и «спонсорский») спорт, значительная часть индустрии досуга как минимум в ряде случаев являлись системообразующими компонентами региональных и национальных экономических систем, дополняя включенность отдельных элементов национальных экономик в глобализированные промышленные цепочки. Такая ситуация характерна для Средиземноморья, ряда регионов Юго-Восточной Азии, отчасти Центральной Америки. В меньшей степени это затрагивает Восточную Азию и «старую» Европу.

В подобных случаях трансформации могут принять долгосрочный и крайне социально болезненный характер, в процессе которого традиционные общественные и политические институты могут быть замещены новыми, не исключено, что привнесенными извне. В остальных регионах мы будем наблюдать ускоренную перестройку национальных и региональных хозяйственных систем, в которой пандемия будет играть вспомогательную роль как инструмент политической легализации не всегда экономически оправданных решений. Основа процессов трансформации будет сформирована на чисто экономических факторах, связанных с изживанием потенциала «инвестиционной» модели глобализации и обострением конкуренции национальных экономических «ядер» крупных экономических систем.

Для России в среднесрочной перспективе принципиальной задачей становится преодоление несамодостаточности российской экономики в новом геоэкономическом и технологическом контексте. Несамодостаточность может быть преодолена через завязывание на себя наиболее значимых технологических и сервисных узлов как минимум в северо-восточной части Евразии и Прикаспии при условии сохранения внутренней геоэкономической и политической связности пространства России. Вопрос в том, что пространственные и количественные параметры этой связности (размеры необходимой территории и количество населения, вовлеченного в экономическую систему) пока не представляются очевидными. Принцип расчетов по количеству «потребителей», характерный для глобализирующейся экономики, вряд ли может сейчас рассматриваться как полностью адекватный.

В условиях нынешнего кризиса, носящего ярко выраженный социальный характер, становится неизбежным глубокий пересмотр принципов оценки эффективности экономической деятельности, что в первую очередь коснется крупнейших ТНК, вынужденных форсированно вводить автоматизированные и роботизированные системы, что неминуемо будет иметь серьезные социальные последствия. Но это же поставит вопрос о принципиально иной методике оценки эффективности деятельности государств, фактической демонетаризации критериев развития, переходе на качественные параметры.

Выделим пять блоков долгосрочных стратегических аспектов влияния на глобальную политику и экономику, окончательно отфиксированных пандемией коронавируса, но не являющихся только ее результатом, что значит, эти новые тенденции не обнулятся после того, как пандемия будет формально завершена.

Первое. Пандемия ускорила кризис мировой торговли и промышленной транснациональности, а фактически принцип мирового разделения труда в промышленности. Эти тенденции сформировались задолго до формального начала пандемии, но она отфиксировала новые подходы к управлению уже не только цепями поставок и логистикой, но и в целом — технологическим развитием государств и макрорегионов. Более того, можно говорить о том, что целый ряд макрорегионов (например, «Большая Европа» или даже «Старая Европа», а также «Большой Ближний Восток») фактически перестал существовать. В этих условиях ключевым интегрирующим фактором глобальной экономики становятся транснациональные компании, значение которых как инструментов организации хозяйственной деятельности будет, вероятно, среднесрочно расти.

Пандемия спровоцировала кризис, а в ряде случаев коллапс прежних принципов технологического разделения труда и в целом — распределенной экономики. Но возникшая ситуация не является кризисом глобализированного американоцентричного инвестиционного пространства. Этот кризис с коронавирусом не связан, более того, в определенной степени пандемией будет смягчен, если только не произойдет коллапса американской финансовой системы. С относительной стабилизацией эпидемиологической ситуации этот аспект глобальных экономических противоречий никуда не уйдет.

Главный вопрос состоит в принципиальной невозможности поддержания регионализированных и тем более национализированных промышленных систем в условиях сохранения глобальных, а по сути американоцентричных инвестиционных потоков.

Показательны попытки США в последние полгода запустить новую волну борьбы с «альтернативными» по отношению к «базовой» американоцентричной системе глобальных финансов системами платежей и расчетов. Уже в процессе кризиса мы наблюдаем попытки «зачистки» рынка криптовалют.

Одним из наиболее непредсказуемых моментов для развития глобальной экономики может выступить национализация денег, результатом чего может стать фактическое, а в перспективе и формальное дезавуирование принципа «глобальной резервной валюты» и переход к иным резервным инструментам. Инвестиционная американоцентричность в условиях распада глобализированных торговых и технологических цепочек будет означать нарастающую качественную деградацию глобальной промышленности и особенно — социального стандарта.

Второе. Коллапс межнациональных и наднациональных политических институтов, создающий долгосрочный вакуум регулятивности в экономике и политике. Пандемия коронавируса и последовавшие за паникой административные решения зафиксировали полный коллапс международного экономического и социально-экономического права. Вероятнее всего, мир будет в обозримой перспективе (до 10 лет, как минимум в ближайшие 3–5 лет) действовать в условиях слабых, а возможно — полностью отсутствующих механизмов международного политического и экономического права, включая торговые отношения. Это ставит на повестку дня необходимость форсированной национализации правовых аспектов российской экономики и перевод всех процессов по разрешению экономических споров исключительно в национальную юрисдикцию.

Нынешний кризисный всплеск в финансовом секторе произошел в ситуации полного коллапса глобальной экономической регулятивности. Ни один из глобальных экономических институтов не мог считаться дееспособным уже до момента начала нынешней волны кризиса. Едва ли можно рассчитывать на восстановление дееспособности в нынешних условиях и даже после окончания пика кризиса.

Если в сфере глобального политического и гуманитарного регулирования мы еще можем надеяться на восстановление в относительно близкой перспективе хотя бы отдельных элементов регулятивности, то в экономической сфере это пока выглядит совершенно невероятным на глобальном уровне, а на региональном потребует существенных затрат организационных ресурсов и политической воли.

Для России наиболее важной задачей становится восстановление управляемого и защищенного от внешнего воздействия правового режима на пространстве Евразии. Это требует как минимум отхода от ранее считавшейся незыблемой модели ограничения интеграционных процессов только экономикой. Регулятивность не может быть восстановлена только на базе экономических договоренностей, поскольку эпидемия коронавируса создала риски как социального, так и политического характера.

Третье. Эффективность государственного управления становится решающим фактором глобальной конкуренции. Хотя внешне коронавирус в основном затрагивает системы текущего управления, в действительности он еще раз обострил вопрос о необходимости стратегического контура национального управления. Там, где он есть — Китай, США, в известной степени Россия, — последствия переживаются гораздо более мягко. Там, где доминирующую роль играли различные наднациональные и региональные структуры (например, в ЕС), ситуация развивается существенно в более негативном ключе. Проблема состоит в том, что это требует формирования, особенно в крупных государствах, двухконтурной системы управления, когда контур кризисного управления отделен от контура текущего управления и обладает самостоятельными ресурсными и финансово-инвестиционными возможностями.

Задействование Трампом систем управления на базе FEMA (Federal emergency management agency — расширенный американский аналог российского МЧС) и введение в действие архаического Закона о военном производстве 1950 года, неадаптированного к условиям глобализированных технологических цепочек и постиндустриального общества, однозначно свидетельствует о критических уязвимостях систем государственного управления.

Эффективное сочетание различных «контуров» государственного управления становится важнейшим фактором конкуренций «образов будущего», что справедливо считается основой развития многополярного постглобалистского мира. Но это требует глубочайшего переосмысления всех принципов государственного управления, закладывавшихся в основу постсоветской российской государственности и возврата к принципу среднесрочного планирования как основе развития.

Четвертое. Эпидемия коронавируса обозначила завершение эпохи социальной и социально-экономической мобильности, игравшей роль одной из основ глобализации в том виде, как мы ее знали и как нам она подавалась идеологами постглобального мира. Вероятно, этот аспект является наиболее недооцененным, но и наиболее долгосрочным, поскольку он затрагивает не только чисто социальный аспект глобализации и ее «ядра» — постглобального мира, но и целый ряд важнейших экономических оснований глобализации, в частности сам факт наднациональности систем управления важнейшими экономическими процессами и функционирование важнейших экономических систем.

«Яппи-интернационал», глобализированное сообщество «успешных профессионалов-управленцев», по факту охватывавший топ-менеджеров транснациональных компаний, выбравших космополитический образ жизни и траекторию развития, в действительности играл очень значительную роль не только в формировании социальных пространств, но и как экономическая категория, определявшая «горизонт мечты» для стран, пытавшихся осуществлять догоняющее социальное развитие стран и значимых социальных групп. В целом ряде стран, включая большинство т.н. «новых индустриальных стран», именно в расчете на эту категорию формировалась перспективная социальная инфраструктура.

Кризис социальной мобильности, однако, в современных условиях может носить многоуровневый и многоаспектный характер, поскольку затрагивает слишком широкие слои населения не только в коллапсирующих странах, но и там, где имели место попытки осуществления догоняющей глобализации. В этих условиях объективно будет возникать запрос на новые идеологические основания, причем конкурирующие, для глобальной и национальных идентичностей, что может также создать существенные социальные риски.

Пятое. Возникают элементы операционной реальности безлюдной, как минимум малолюдной и бесконтактной, экономики. Отметим, что целый ряд аспектов этой потенциально «безлюдной» экономики был апробирован уже на поздних фазах развития классической глобализации, когда происходила глубокая алгоритмизация и виртуализация целого ряда отраслей: логистики, финансов, систем социального управления, что сопровождалось массовыми сокращениями. Десоциализация экономики лишает своей основы базовый драйвер развития глобализации в ее целостном социально-экономическом и политическом понимании: опора на механизм роста за счет потребления, под который подстраиваются все иные структурные элементы, включая развитие технологий. Постпандемический мир приходит к кризису одноразовости в потреблении и ускоренного оборота потребительских товаров, что будет иметь существенные социальные и даже идеологические последствия.

Одновременно неизбежен кризис концепции социального иждивенчества, в наиболее полном виде выраженной в идее минимального (базового) гарантированного дохода, основанного, безусловно, на сниженном социальном стандарте, но, с другой стороны, и на убыстрении амортизации товаров, их одноразовости и совместном использовании. Последнее попадает под удар хотя бы по гигиеническим соображениям. В условиях кризиса социально иждивенческие слои становятся не просто наиболее уязвимой категорией общества, но потенциально одной из наиболее агрессивных и деструктивных.

Наиболее чувствительными являются не кратко- и даже не долгосрочные последствия таких процессов, а эффект долгосрочного деклассирования, то есть выдавливание значительных групп биологически активного населения из сферы социально-полезной экономической деятельности. В посткризисной экономике возникает запрос не на потребителя, квалифицированного или нет, потенциал которого как центрального звена в социальном развитии будет и далее сокращаться по объективным и субъективным причинам, а на «творца», что противоречит всему укладу модели капитализма, строившейся в рамках глобализации.

Это повышает уже не только философскую, а политическую значимость осмысления нового мира и понимания особенностей его развития, что становится важнейшим требованием к политической, да и экономической элите.

286

Как сложно пишет! Без поллитры не разберёссиии  http://www.kolobok.us/smiles/madhouse/wacko2.gif  http://www.kolobok.us/smiles/standart/grin.gif

287

Следующая неделя нерабочая. Беспрецедентный случай!

288

Да уж! :(

289

Tatiana написал(а):

Постглобальная экономика на фоне коронавируса

Лена написал(а):

Как сложно пишет! Без поллитры не разберёссиии

Сегодня вернулась к этой статье и с третьей попытки дочитала. Девочки, я ничего не поняла из того, что хотел автор сказать  :dontknow:  :flirt:

290

8-) Я тоже....  :dontknow:

291

Я его у Соловьёва периодически слушаю - профессор экономики, умный дьядька :) подписана на него в фейсбуке. Если кратко, он описал все риски при переформатировании миропорядка. Короновирус не явился причиной, а всего лишь обнажил общемировой кризис, который прогнозировали умные люди уже много лет назад. Например, по словами Евгения Додолева, Михаил Леонтьев предсказывал ему всё это ещё 10 лет назад:

Евгений Додолев написал(а):

Ещё раз. Да, зараза есть. Умрут люди. Возможно, умрёт больше, чем от гриппа обычно. Не в этом дело. Дело в том, что предпринимаемые меры неадекватны эпидемии подобного типа (таких было минимум десяток на моей памяти). Остаюсь при мнении, что маскируется экономический коллапс, про который Михаил Леонтьев говорил мне 10 лет назад (он прогнозировал осень 2019, лето 2020, крайний срок весна 2021).

https://www.facebook.com/permalink.php? … 8190257687

292

Спасибо, Танюш, так намного понятнее  http://www.kolobok.us/smiles/standart/blush2.gif

293

Помощь России и Китая похоронила "европейскую мечту Сербии"?

294

Tatiana написал(а):

Помощь России и Китая похоронила "европейскую мечту Сербии"?

После этой статьи прочитала про шведов, они оказывается решили другим путём пойти :) любопытно :)

295

Tatiana написал(а):

Помощь России и Китая похоронила "европейскую мечту Сербии"?

У меня до сих пор на памяти, как в девяностые годы обошлись с Сербией и что Россия ничем не помогла. Ужасные годы! К власти шли по трупам...

296

Для истории, так сказать, сверить потом прогноз

Пандемия коронавируса: путь туда, но не обратно

297

298

Рейхскомиссариат Украина. Киев не признает даже того, что признал Берлин

Вот, как ни верти, но немцы-таки заслуживают уважения. Сильные люди, сильные народы способны признавать свои ошибки, способны трезво оценивать ситуацию. Сколько ни наблюдаю за людьми, а я очень настороженно всегда относилась к маленьким мужчинам. Очень часто они и в сути своей какие-то мелкие, часто завистливые, часто злопамятные. Короче, говнистые. Нет, бывают, конечно, исключкния, но они скорее подтверждают правило. Также и с народами, и с государствами. Увы! Да простят они меня...

299

:D  Ириш, я с тобой

300

ПРЕДПОЛОЖЕНИЯ О ГРЯДУЩЕМ МИРЕ

Свернутый текст

ДМИТРИЙ ЕВСТАФЬЕВ
АНДРЕЙ ИЛЬНИЦКИЙ

ОТКУДА И КУДА МЫ ИДЁМ?
В  прогнозах о будущей системе международных отношений и мировой экономики недостатка нет. Большинство специалистов признаёт, что полный возврат к «миру по состоянию на 1 января 2020 г.» невозможен по объективным причинам. Да, отдельные системообразующие элементы глобального мира, вероятно, сохранятся, но консервация всей системы и тем более её развитие в прежнем режиме исключены.

Крупнейшие участники глобальной экономики и – в меньшей степени – политики пытаются замедлить темп происходящего. Ни США, ни страны Евросоюза, ни Россия, ни Китай не были готовы к столь быстрому распаду системы глобальной политики и экономики, хотя КНР несколько лучше справляется с вызовами, связанными с экономическим торможением.

Мы переживаем неизбежный период сползания к хаосу. Но внутри этого процесса начинает проявляться некая логика, определяющаяся не столько желаниями и планами игроков, сколько их стартовыми позициями и контекстом, в котором им предстоит действовать.

Откуда мы идём

Нынешний кризис не возник из «ниоткуда»: он стал неожиданной квинтэссенцией процессов, назревавших задолго до того, как появился странный вирус. Эти процессы остаются частью глобального контекста, формируемого пандемией и в особенности политической и экономической истерией вокруг неё. Но главное – события конца 2010-х гг. будут определять характер развития и после того, как об окончании пандемии заявят официально. Перечислим несколько исходных обстоятельств, характеризующих мир, из которого мы не так давно вышли.

Предкризисное состояние мировой экономики, невозможность поддержания системы финансового посткапитализма в прежних условиях без коррекции механизма и пропорций изъятия инвестиционных ресурсов. Это означает, что экономический кризис был неизбежен, а пандемия стала эффективным инструментом переформатирования мировой экономики и изменения состава не только геоэкономической полупериферии, но и «метрополии», «первого мира». Процесс разрушения системы полупериферии, скорее всего, и будет сердцевиной не только нынешних процессов, но и строительства нового мира.

Кризис альянсов в наиболее отчётливой форме проявлялся в упадке НАТО. Но подобные же тенденции наблюдались и в Европейском союзе, Лиге арабских государств, АСЕАН, да и ЕАЭС находился в состоянии стагнации. Существующие в настоящее время объединения не могут быть средством преобразования глобального пространства. Напротив, возникновение новых или глубокая трансформация прежних блоков будет свидетельствовать о том, что система глобальной политики и экономики входит в стадию консолидации и институционального оформления.

Кризис социальной модели. Модель стратегической опоры на так называемый «кредитный средний класс» перестала работать в качестве универсального драйвера экономического развития до появления коронавируса, и крайне маловероятно, что её удастся оживить после окончания наиболее напряжённого этапа пандемии. Рискнём предположить, что конкуренция на уровне моделей социального развития может оказаться одной из наиболее значимых для поиска места под солнцем для крупных государств.

Разрастание очагов локальных военных конфликтов. Во время пандемии ни один из начавшихся в 2010-е гг. годы вооружённых конфликтов не был прекращён, напротив – некоторые из них получили новый и опасный импульс к развитию.

Итак, постглобальному миру досталось более чем сложное наследство, которое в принципе нельзя «перезагрузить». Скорее оно может дезавуировать все идеи о переустройстве системы мировой политики в более справедливом и сбалансированном ключе.

В каких условиях мы идём

Есть, однако, ряд относительно новых принципиальных обстоятельств. Пока они в полной мере не осмыслены ни на экспертном уровне, ни на уровне государств, а отработаны в «реактивном» режиме текущих политических решений. Но отсутствие долгосрочной рефлексии может сыграть с политическими элитами злую шутку, когда эти обстоятельства заявят о себе. Перечислим.

Запрос на новый уровень безопасности, который, начавшись с требования новых мер санитарной безопасности, расширился до безопасности в широком смысле. Сытые общества, долго существовавшие в относительном комфорте, ощутили себя незащищёнными, и, хотя эта незащищённость начала давать о себе знать несколько ранее (отправной точкой следует считать первый миграционный кризис 2015–2016 гг.), в полной мере она проявилась только теперь.

Кризис формальной, «витринной» демократии, ярко показавший себя в ходе нынешнего выборного цикла в США, затрагивает многие страны, не исключая Россию. В ходе пандемии коронавируса стал явным – во многих случаях с трагическими последствиями – разрыв системы обратной связи между обществом и политикой, формирование малопроницаемой структуры наследственной аристократии, для приличия называемой меритократией, окончательное расхождение интересов элиты и запросов сбалансированного общественного развития. Элиты в период пандемии в основном спасали себя, отбрасывая интересы общества. Риск возникновения мира социальной сегрегации – обстоятельство, наиболее опасное для дальнейшего гармоничного существования стран даже с развитыми демократическими системами.

Запрос на новый уровень качества государственного управления. Этот аспект является во многом реакцией на противоречивые и неэффективные действия властей в ходе пандемии, но он явно носит долгосрочный характер и будет одной из психологических основ снижения уровня доверия к власти в принципе. Именно тотальное недоверие, в особенности недоверие между обществом и властью, станет одной из наиболее ярких характеристик постглобального мира. И рецептов, как с ним справиться, нет пока ни у кого.

Обострение конкуренции. Конечно, в чистом виде «свободных» пространств для развития глобального финансового посткапитализма, как, например, это было при переходе на империалистическую стадию в конце XIX века, нет. Но есть несколько пространств, перспективных с точки зрения передела влияния. И это не Луна, шумиха вокруг освоения которой может носить отвлекающий характер. Это, в первую очередь, Арктика. Борьба за влияние здесь может уже в ближайшее время стать одним из важнейших элементов трансформации постглобального мира. Это Африка, которая остаётся важнейшим ресурсным резервуаром для окончательного закрепления глобальной архитектуры, своего рода «полигоном постнеоколониализма» и разменной монетой в геополитической торговле США, Китая и стран ЕС. Это Антарктида, пересмотр юридического статуса которой (для возвращения к вопросу о разработке ресурсной базы «белого континента»), вполне возможно, вскоре начнётся. И значение изменений на этом далёком от России юге нельзя недооценивать. Равно как и перспективу превращения отдельных регионов Евразии в «пространство передела», за счёт которого крупнейшие державы мира будут разрешать свои противоречия.

Запрос на лидерство. Развитые государства, формировавшие свои политические элиты по принципу «слабый и ещё слабее», оказались не готовы к действиям в условиях кризиса. Это породило забавные феномены, такие, как «гонка пенсионеров в США» или «пятый срок Ангелы Меркель». Сильнее никого нет не только в нынешнем, но и в следующем политическом поколении. Решительные и авторитетные лидеры миру глобализации были не нужны. Но они, очевидно, будут востребованы миром постглобализации.

Запрос на консолидирующую общество идеологию в противовес концепции «постидеологичности». За ней стояла концепция либеральной сверхтолерантности, превращавшаяся на деле в практику максимального разобщения общества. То, что в основе новой идеологии будет требование некой «справедливости», понимаемой на индивидуальном и групповом уровне, бесспорно. Но какие формы эта борьба за справедливость может обрести, – остаётся только гадать. 

Новые факторы имеют более значительный и долгосрочный социальный и политический эффект, чем кажется сейчас. Хотя бы потому, что в своей основе «запросы» отрицают всё то, что происходило в системе глобальной политики и государственного строительства за последние двадцать лет.

А главное – новые элементы политической и экономической ситуации являются фактором постоянного, каждодневного давления на политические элиты крупных стран. И будут подталкивать их не только к изменениям вокруг себя, но и себя самих. Ибо отказ от изменений будет равносилен самоубийству.


Куда мы можем прийти

Прогнозов относительно структуры будущего мира хоть отбавляй. Одна крайность – экзотические сценарии, в основе которых концепция тотальной сетевизации мира и распада государств, возвращение к классике глобализма 2000-х годов. На противоположном фланге – консервативные по сути идеи о том, что принципиальных изменений не произойдёт, поскольку система глобальной взаимозависимости оставляет очень мало пространства для геополитического манёвра без крупных экономических и – как следствие – политических издержек. В каждом из подобных прогнозов есть, безусловно, элементы (на уровне аналитических выводов или же просто догадок) будущего мира, но целостной картины нет ни у кого. Поэтому, не претендуя на законченность и последовательность, попытаемся сформулировать рамки, в которых этот мир будет развиваться.

Продолжится борьба за глобализацию, ибо даже её торможение создавало огромные риски для значительной части элит, особенно связанных с финансовым посткапитализмом. Переформатирование глобализации в регионализацию означает если не их гибель, то переход от однозначного доминирования в глобальной экономике и политике к конкуренции с другими силами, представляющими принципиально разные модели развития. И эта глобальная финансовая элита, прекрасно понимая, что речь идёт о её стратегическом будущем, сделает всё, чтобы удержать имеющиеся сущностные элементы глобализации, возможно, пожертвовав некими внешними атрибутами.

Мир вряд ли будет локализован только в пространстве конкуренции США и Китая. Эта конкуренция стала важнейшим элементом эпохи глобализации, её основой. Потенциал соперничества был ограничен колоссальной экономической взаимозависимостью, конечно, более значимой для Китая, но также сковывавшей и потенциал США. Сложилась комфортная система отношений, где торговля между Пекином и Вашингтоном (а это была торговля, ничто иное) могла вестись до бесконечности и, как правило, за счёт третьих стран. Но уже даже на этапе поздней глобализации, когда стало понятно, что речь идёт о выживании системы в принципе, взаимоотношения перестали быть лишь торговлей. В постглобальном мире сложно представить, чтобы потенциальные претенденты на роль центров консолидации макрорегионов, такие, как Индия, Иран, Индонезия, Россия, возможно, Египет и Бразилия, если у последней хватит сил вырваться из зависимости от американских ТНК, будут просто выбирать себе «метрополию», «сюзерена». Они скорее нацелены на то, чтобы, пользуясь противоборством двух геоэкономических гигантов поставить под контроль максимально возможный объём геоэкономически и ресурсно ценных пространств. И этот процесс может на определённом этапе стать куда более значимым, чем бесконечные попытки Пекина и Вашингтона нащупать точку равновесия для возвращения к новому изданию проекта «Кимерика», геоэкономического симбиоза США и Китая. Для России важно понимать, какой из центров силы «второго ряда» может стать её ситуативным, а, возможно, и долговременным союзником.

Устойчивой многополярности не наступит. Скорее, мы вступаем в мир шаткой полицентричности, где потенциалом полноценного глобального влияния и проецирования силы будут обладать только Соединённые Штаты, но и они начнут его постепенно утрачивать. Неотъемлемым элементом системы окажется нивелирование большинства рамок, ограничивавших свободу рук ключевых государств. И уж точно отказ от большинства «условностей» и неформальных договорённостей, которыми так богата эпоха поздней глобализации. Достаточно посмотреть на то, как партнёры Китая на Западе (и США, и страны ЕС) легко отказываются от всех ранее взятых на себя обязательств о партнёрстве и взаимозависимости, грозя Пекину триллионными счетами за пандемию. Россия должна быть готова к тому, что ей придётся действовать, исходя из предположения, что любой партнёр может внезапно отказаться от прежних обязательств.

Наступает время инвестиций в будущее, в котором важны не столько сегодняшние индикаторы развития экономики (экономический рост, инфляция и прочая), а то, насколько удалось обеспечить устойчивость экономических и социальных систем общества и государства на «завтра» и «послезавтра». Придётся много тратить, не всегда рассчитывая на немедленную отдачу. В мире инвестиций в будущее вряд ли сохранятся классические подходы, основанные на оценке «коммерческой отдачи инвестиций». Вопрос в том, чтобы понимать, на что и зачем тратить. Хотя приоритеты вполне прозрачны: безопасность в максимально широком понимании, создание условий для поступательного спокойного социального развития. Но инерция попыток реализовать постчеловеческую модель финансового капитализма может оказаться сильнее. 

Потенциал внешнего влияния будет намного больше, чем раньше, зависеть от состояния дел внутри стран. Способность государства формулировать привлекательную модель развития, в первую очередь социального, обеспечивать высокий уровень экономической и технологической самодостаточности, социальной устойчивости, – всё это становится важнейшими элементами глобальной конкуренции.

Очень многое (возможно, слишком многое) будет зависеть от политических лидеров. Отсутствие стратегического видения, понимания сути мировых процессов, наконец личная трусоватость и коррумпированность руководителей может отбросить страны и даже целые регионы назад, пагубно сказаться на перспективах в борьбе за влияние в мире. Системы и институты – как национальные, так и глобальные, например, институт международного права – перестали компенсировать «эксцессы исполнителей».

О движении России к постглобальному миру

Россия подошла к началу пандемического кризиса в статусе претендента второго ряда на роль центра постглобального макрорегиона: соперничать на равных с ведущими державами мира (Китаем и США) она могла только в военно-политической сфере. В экономике потенциал России базировался на контроле важных в геоэкономическом смысле пространств, в частности критических, для реализации обоих проектов трансконтинентальных коридоров («Великий шёлковый путь» и «Север – Юг»), а также ресурсном потенциале. Значительная часть экономического влияния, имевшегося у России в эпоху поздней глобализации, может быть серьёзно девальвирована при формировании новой системы международных отношений. Перед Россией встаёт задача более глубокого, чем у многих других стран, переформатирования национальной экономики, да и в целом государственности, отражающей ныне многие негативные стереотипы 1990-х и начала 2000-х годов.

Изменение направления развития, которое будет свойственно для постглобального мира, объективное повышение значимости неэкономических факторов национального влияния и мощи создаёт для России окно возможностей. Оно даёт перспективу выхода за сравнительно узкие рамки, уготованные нашей стране системой биполярной глобализации. Но и механизм встраивания в процессы глобальных трансформаций существенно усложняется. Ситуация такова, что невозможно думать только о конечной цели движения. Характер достижений, положительных сдвигов в процессе этого движения становится очень важным.

Для России принципиально, в каком состоянии она подойдёт к новой системе глобальной политики и экономики, потому что ей не гарантировано место в числе «великих держав», способных сыграть ведущую роль в следующем раунде глобальных трансформаций: от хаотичной полицентричности к упорядоченной многополярности.


Участие в этом раунде преобразований, а не в нынешних геоэкономических манёврах, имеющих небольшое отношение к стратегическому результату, для России жизненно важно. Ради стратегической выгоды можно пренебречь тактическими утратами. С этой точки зрения на нынешнем этапе решающими являются следующие моменты.

Повышение эффективности ядерного сдерживания, восстановление его политической значимости. Это сложно, но достижимо, особенно на фоне нового роста важности ядерного оружия, прежде всего, стратегического ядерного оружия в Китае. Последнее даст возможность России снять с себя часть ограничений в данной сфере. Главное не упустить время, втянувшись в дискуссии с «партнёрами».

Формирование относительно автаркичной, полностью защищённой финансовой системы, не позволяющей на нынешнем этапе трансформаций выкачать из российской экономики необходимые ей инвестиционные ресурсы. Защиту от глобальной турбулентности и манипуляций на мировых финансовых рынках следует считать главным краткосрочным приоритетом развития страны. Россия должна восстановить контроль над собственными инвестиционными ресурсами. Без этого инициирование нового инвестиционного цикла в экономике, о чём говорил президент России в Послании Федеральному собранию 15 января 2020 г., останется лишь фигурой речи и пропагандистским заявлением.

Ускорение национализации элит, дополненное интенсивными процессами перевода важнейших элементов технологической и ресурсной базы экономики в национальную юрисдикцию. Это позволит менее болезненно осуществить обновление политического класса в России, не показавшего высокой эффективности в период борьбы с коронавирусом и вряд ли способного обеспечить стране достойное место в постпандемическом мире.

Нужны системные действия по восстановлению доверия между государством и обществом, которое подорвано ещё до начала пандемии, но теперь эта проблема усугубилась. Восстановление доверия надо искать не в развитии институтов формальной, во многом «фасадной», демократии – это лишь даст внешним силам дополнительные возможности для манипуляций. Необходимо стимулировать такие формы местного самоуправления, которые в наибольшей степени соответствуют традициям. Эти базовые формы социальной и социально-экономической самоорганизации должны быть ориентированы на создание нового уровня ответственности в обществе и на противодействие используемой противниками российской государственности извне и изнутри технологии «политического деклассирования» (в просторечии – «майдан»). Но это подразумевает необходимость снабдить самоуправление понятными для общества элементами стратегического целеполагания.

Оптимизация отношений с партнёрами по Евразии, формулирование «предложения» о развитии интеграции в новых условиях с чёткой демонстрацией невозможности экономической интеграции без политической. Элиты стран Евразии должны осознавать все риски прежней «многовекторности». Но в то же время они должны понять, что Россия при всех издержках является для стран Евразии самым надёжным партнёром.

Повышение уровня не только инфраструктурной, но и социальной связности экономического пространства России. Существующие программы пространственного развития страны устарели, носят лоббистско-бюрократический характер, не соответствуют масштабам стоящих перед страной задач. Россия оказалась перед жёсткой необходимостью изменения политики урбанизма, смещения акцентов с модели «фестивального города» на концепт социально безопасного города. Аналогично этому концепция пространственного развития должна быть быстро переосмыслена с точки зрения необходимости формирования внутри России системы «пространств безопасности», неуязвимых при большинстве даже критических внешних и внутренних сценариев. Имеет смысл вернуться к советскому опыту многократного резервирования систем безопасности для государства и общества.

Выход на новый уровень защищённости информационного пространства России, формирование системы защиты не только от киберугроз, значение которых будет только расти, но и от информационно-политических манипуляций. Подобные манипуляции могут носить и региональный, и даже субглобальный характер, а главное – они нацелены на дестабилизацию крупных социальных и социально-экономических систем.

Это лишь малая часть шагов, обеспечивающих плавность и осмысленность движения России в сторону нового мира, понятность целей и задач государства для общества, вовлечение его широких слоёв в процессы строительства новой российской государственности.

Быстрый ответ

Напишите ваше сообщение и нажмите «Отправить»


<


Вы здесь » Около кино » Политика » Большая мировая политика